ГОРГИЙ  ЛУКА  И  ЕГО  ВОСЕМЬ  АНАТЭМАТИЗМОВ

     Несколько лет назад, разбирая бумаги покойного Петра Евгеньевича Шмаринова, мало кому известного богослова и знатока церковных древностей, я нашёл небольшую рукопись, написанную его почерком и озаглавленную “Перевод анатэматизмов Горгия Луки”. После этого я смотрел во многих словарях и энциклопедиях, но никаких сведений о Горгии Луке мне добыть не удалось. Более того, мне даже не удалось выяснить, с какого языка был сделан перевод. Теперь, когда, по-видимому, стало можно печатать всё что угодно, я публикую эти анатэматизмы, чтобы кто-нибудь сказал мне, что это такое.

1.                   Кто творит славословие как сочетание божественных имён с целями, постигаемыми разумом,  на которые, по предположению и правилу, он молчаливо предписывает действовать в обратном направлении силе  божественного имени, а следовательно творит славословие не прямо обращённое, а только включающее божественное имя как постороннее и обязательное свидетельство, подобно тому,  как если бы торговец,  пожелавший  купить  вещь  у  другого, давал бы ему узаконенную меру  золота с надписью и именем царя и говорил бы ему: “продай мне эту вещь, ибо я подданный такого-то царя, славного в народах!” - анатэма.

2.                   Кто сотворил славословие, замкнутое в терминах, но приносит его жестом, который божественные имена приводит во внешние сочетания с целями, постигаемыми разумом, с тем чтобы на них, вне обязательных  установленных правил, но как бы впервые и таинственно воздействовала в обратном направлении сила божественного имени, подобно тому, как если бы тот же торговец протягивал другому неизвестную  меру золота с надписью на непонятном языке и, указывая при этом на желаемую им вещь, произносил бы: “да прославится царь мой во всех народах!” - анатэма.

3.                   Кто творит славословие в терминах разума, но замыкает его таким способом, чтобы оставались допустимыми сочетания божественных имён с целями, не постигаемыми разумом, но представляющими собой конечные образы душевных устремлений, которые, по его предположению могут быть прояснены и даны в умозрительной форме силою божественного  имени, подобно тому, как если бы некий торговец, отдыхая в тени благодатного оазиса, с неохотою и тяготою думал о трудном и  полном опасностей пути, который он непременно должен продолжить, и, бросая в источник меру золота с надписью и именем царя и восклицая: “да прославится царь мой!”, имел бы в сердце своём тень скорби,  которая очертаниями своими неопределённо сходствовала бы с такою мольбой: “о, как не хочется мне покидать это место! о, если уж я  должен идти в путь, то как желал бы я снова когда-нибудь вернуться  сюда! но если не суждено глазам моим увидеть вновь этот благословенный источник, то пусть некогда другой путник, изнурённый зноем дороги, придёт сюда и, приникнув к прозрачной, невозмутимой влаге,  заметит вдруг блеск золота на дне, и глаза его прочитают имя моего царя, славного в народах!”, - анатэма.

4.                   Кто сотворил славословие и исключил из него все связи и сочетания божественных имён с целями, постигаемыми разумом, а также отсек и все возможности внешнего сочетания божественных имён с любыми целями, будь то выраженные в терминах разума или смутно предстоящие в образах конечных душевных состояний и устремлений, но при этом оставил жест молчаливого предположения о том, что божественные имена неким обязательным способом вступают в повелительные отношения к тем или другим целям и преображают их к виду, пусть и  неизвестному заранее, но безусловно принимаемому духом, который желает самого преображения, подобно тому, как если бы путешествующий  торговец приблизился к реке, текущей в пустынной местности, и, не найдя переправы через неё и стоя на её берегу, бросил в воду меру золота с надписью и именем царя и с веселием воскликнул: “да прославится царь мой!”, при этом думая как о чём-то постороннем: “конечно, я не знаю этой местности и не знаю в точности, куда мне нужно идти, но если эта река сейчас передо мной  пересохнет, то я буду знать, что мне следует идти прямо”, - анатэма.

5.                   Кто сотворил славословие, замкнутое и непроницаемое в терминах, и приносит его жестом, который никак не может быть опознан и воспроизведён, ибо не находится в связи с какими-либо образами или представлениями, но случаен, подобно тому как если бы некто, отправляясь в чужую страну и думая о том, что ему настанет там нужда есть и пить, собрал бы всё своё золото, отмеренное и помеченное именем его царя, и обменял бы его на другое золото, равной меры, но помеченное именем царя той страны, а после, по прибытии в ту страну, человек этот вышел бы на берег моря и начертал имя своего царя посохом на волнах, предполагая, что волны прославят его царя, разнося имя его во все концы вселенной, - анатэма.

6.                   Кто творит славословие не замкнутое и не способами разума, но образами, не объяснимыми в терминах, и при этом допускает возможность ставить божественные образы в сочетания, пусть повелительные, с какими-либо тенями душевных состояний и устремлений, предполагая их желательное изменение или прояснение под воздействием силы божественного образа, подобно тому, как если бы некто, увидав прекрасный цветок, наклонился и стал бы нюхать его, - анатэма.

7.                   Кто составил славословие, не руководствуясь исключительно правилами разума и полностью изолированное, даже в предположении, от сочетаний с различными целями, будут ли они определены или будут подлежать преображению в терминах или образах, но при этом приносит своё славословие жестом, без нужды усиленным в направлении отвержения этих же самых целей, которые, таким образом, показываются тут же стоящими рядом и ожидающими неких воздействий, подобно тому, как если бы кто-нибудь сначала взглянул на прекрасный цветок и зажал нос, чтобы не ощутить его запаха, а затем нагнулся бы и, закрыв глаза, чтобы не видеть, понюхал, - анатэма.

8.                   Кто сотворил славословие из образов, не постигаемых разумом, и полностью замкнутое в чистоте уединения, и для его принесения избрал жест вполне безразличный, который невозможно отнести к любым узнаваемым или предполагаемым смыслам или целям, подобно тому как если бы один человек показал другому изображение прекрасного цветка и сказал: “я думаю, что он лишён запаха”, - анатэма.

Ещё ряд вопросов, на которые ответов я не знаю.

На этот раз вопросы касаются специфического действия: письма.

Когда это действие бывает "настоящим" и в каком смысле?

Моими друзьями-оппонентами два моих предыдущих поста

были уверенно опознаны как нон-фикшн.

Почему? – В принципе, при написании их я использовал

те же самые приёмы, какие использую при написании рассказов.

Оба текста совершенно сознательно «сконструированы».

Например, в тексте «Горестные раздумья»

не случайно появляется отступление про генерала Григоренко и физиократа Кене:

оно появляется там, где этого требует смысловая конструкция,

которую я пытаюсь «слепить»…

Или фраза о термоядерном синтезе. -
Неужели кто-то может вот так прямо поверить,

что я всерьёз думаю, что человечество решит все свои проблемы,

освоив термоядерный синтез?

По-моему, понятно, что это риторическая фигура, нечто вроде гиперболы…

Но ведь и самую простую, «настоящую» речь

человек всё равно всегда как-то «конструирует»:

он выбирает подходящие слова, образы,

он использует риторические приёмы, если умеет.

Где же можно провести границу (хотя бы размытую)

между фикшн и нон-фикшн?

В какой-то момент Лёвшин, правда,

назвал текст «Банальное рассуждение» стихотворением.

Но его тотчас оспорил Сухотин и, в общем, по-моему, справедливо…

А вот, например, рассказ «Перформанс перед лицом Господа»

http://n-baitov.livejournal.com/5048.html

был опознан как текст «ненастоящий», т.е. «художественный»

(хотя там были кое-какие колебания).

Может быть, из-за того, что там больше конкретики (т.е. «живописных деталей»),

а в последних двух постах речь идёт, в основном, об отвлечённых предметах? –

А чем, в таком случае предстанет мой старый рассказ «Кротовая нора»

http://www.vavilon.ru/texts/baitov1-1.html,

где конкретики вообще нет никакой?

Или другой старый рассказ «Странный Гелен» (про крокодила)

[не могу дать ссылки: не нашёл нигде в Интернете; придётся здесь опубликовать],

посвящённый той же самой проблеме зла в природе, -

в нём, напротив, нет никаких отвлечённых рассуждений.

Зато там описан реальный факт: я взял его из египетского патерика…

Я знаю только одно: что я всегда, во всех случаях

пишу только о том, что меня «по-настоящему» волнует…

Но может быть, я не всегда преследую, так сказать, «эстетическую цель»? –

Нет, неправда. Тоже всегда.

Однако почему-то какие-то из этих текстов

воспринимаются как моя «настоящая» речь,

другие же, напротив, как речь «искусственная» (т.е. произведение искусства)…

Полемика (очень интересная!) вокруг моего предыдущего поста
вызвала к присутствию такую (довольно тривиальную) мысль,
что, мол, всё в сотворённом Господом мире оказывается очень тесно взаимосвязанным.
Эту мысль я хочу здесь обсудить ещё в одном аспекте. –

Всё взаимосвязано – ну что ж, это понятно, легко себе представить.
Как говорил Бенуа Мандельброт (а может, это не он говорил, а Пригожин):
«Когда бабочка взмахнёт крыльями,
то где-нибудь на другой стороне земного шара
может – в результате этого действия – образоваться цунами,
которое уничтожит многие острова и города с миллионами жителей».

Но, что касается биологической  «взаимосвязи», я хочу указать на очевидное. –
Никакие животные (в их числе и человек) ничего не производят.
Они не умеют этого делать. Они умеют только потреблять – то, что производят растения.
Они живут тем, что пожирают растения и друг друга.

Вот это есть взаимосвязь? – Гм, я бы сказал: весьма, так сказать, «анизотропная».
Такую взаимосвязь я могу назвать «взаимо»связью только в кавычках.

Человек при этом (разумеется) из всех животных есть наиболее гнусный потребитель:
он не только всех жрёт, но он ещё сжигает органическое топливо – в неимоверных количествах…

[Когда-то в юности я читал книгу русского генерала-диссидента Петра Григоренко
«Прощай, Маркс! Здравствуй, Кене!».
Кене – немецкий натурфилософ и экономист (чуть постарше Маркса, кажется),
глава экономической школы «физиократов».
Несмотря на некоторую наивность изложения (его самого и Григоренко),
основополагающая их мысль мне кажется бесспорной:
весь «прибавочный продукт» на Земле даёт только Солнце (за счёт своего сгорания),
никто ничего другого не «производит».]

Человек мог бы (отчасти) перестать быть только-потребителем,
если бы ему, например, удалось наладить термоядерный синтез.
В этом случае, возможно (я предполагаю), у него совсем отпала бы необходимость кого-либо убивать.

Теперь опять о Библии. -
Кто устроил такую «пожирательную» конфигурацию мироздания? Бог? – Едва ли.
Слишком мерзко это выглядит.  Не могу в это верить.
Всё-таки придётся всерьёз почитать гностические тексты.

В Библии же сказано следующее (это легко найти):
в шестой день - уже после того, как сотворил человека, -
Бог повелел ему и всем животным питаться растениями.
Про хищников, т.е. про тех, кто не умеет есть растения, не сказано ничего,
хотя ясно, что все животные (по их родам!) были сотворены до человека –
так что хищники не могли появиться на свете в результате человеческого грехопадения…
Наоборот – человек взял пример с хищников.
Он мог бы питаться только плодами, как ему определил Бог,
но не захотел этого, а захотел подражать хищникам.
Но даже не в этом и грехопадение-то его состояло…

Когда христианство первых веков

с упорством, достойным лучшего применения,

вытеснило из своей среды гностицизм

и порвало с ним всякие связи

(объявив ересями монофизитство и монофелитство) –

тогда в нём окончательно сформировалось представление (и учение) о том,

что в мироздании самом по себе нет никакого зла,

а всё зло, с которым мы сталкиваемся,

есть результат человеческого «грехопадения».

У нас в Быково на церковном дворе живёт банда собак,

которая наводит ужас на всю деревню.

То и дело к настоятелю приходят жители

и требуют компенсации за убитых кроликов и кур.

Настоятель отвечает: «Это не наши собаки. Мы их здесь не держим.

Просто иногда их подкармливают некоторые сердобольные прихожанки.

Хотите – забирайте этих собак себе и делайте с ними что хотите».

Первоначально в банде верховодила страшная старая сука Марта.

Я помню, раньше каждый год на 8 марта

я её поздравлял с «днём ангела» -

приносил ей что-нибудь пожрать.

Потом она подохла.

Кто у них теперь лидер, я не знаю – не приглядывался.

А на днях – в моё дежурство – пришли два мальчика лет десяти.

Один сказал: «Ваши церковные собаки порвали мою кошку.

Где они? Ну, теперь им не жить!»

Я пожал плечами и неопределённо махнул рукой:

мол, поступай как знаешь.

Что я должен был ему объяснить? –

Что и кошка не «его» и собаки не «церковные»?

что они принадлежат «самим себе»,

а между тем, обречены жить по природным законам?...

а в природе нет ни сочувствия, ни – тем более – никакой «справедливости»?...

Когда Бог творил мир,

Он после каждой стадии творения оглядывал сделанное

и находил, что оно «хорошо весьма»,

т.е. оставался доволен результатом Своей деятельности

(хотя каким образом Бог мог бы быть недоволен Собой? –

этот очень интересный богословский вопрос

нигде в Библии не поднимается и не обсуждается).

Прямо диву даёшься – что же это такое за «хорошо весьма»? –

Любой семилетний ребёнок

(не смотря даже на то, что современные дети

уже не читают книжку Маяковского про «хорошо и плохо»)

не раздумывая скажет,

что когда стая собак рвёт на куски кошку –

это плохо

и мир, в котором это с необходимостью происходит –

плохой мир.

Никакие софизмы (мудрствования) о человеческом «грехопадении»

не в силах ничего в этом простом суждении подправить.

Наоборот -

думается, что только вместе с этим самым «грехопадением»

в природное бытие впервые вносится сочувствие

впервые открывается взгляд на «другого» как на подобного тебе –

ну и так далее,

т.е., говоря короче –

в мироздании начинает появляться что-то похожее на «добро»

хотя бы на первых порах это было только суждение и пожелание…

Во вторник на этой неделе я ходил на выставку Веры Хлебниковой, которая называется «Хранить нельзя выкинуть».

Из рилиза:

Что делать с предметами, мелочами, с которыми связаны воспоминания — сущим мусором на взгляд постороннего? Хранить ли память о несущественном? Сообщить другому это так же трудно, как дать увидеть свой сон...

Только ситуация выставки, пространство галереи может дать этим текстам-предметам-фотографиям статус искусства – или отказать в нем, освободив меня, Веру Хлебникову, от статуса автора. 

Но каждый желающий может и присвоить любое из этих воспоминаний, владеть и распоряжаться им по своему усмотрению. Для этого предусмотрен контракт об отчуждении и передаче прав.

Вера Хлебникова близка мне – сразу по двум направлениям: по readymades и по book-art’у. Она не только занимается тем и другим, как я, - у неё и «отправные точки» очень сходные с моими: т.е. берётся некий ветхий объект (или текст), с которым, собственно, непонятно что делать – настолько он уже погружён в забвение и ненужность, - и единственный путь «продлить ему жизнь» - это превратить его в readymade-произведение.

И книги её самодельные – все построены из того же. Это альбомы, начинённые разным «хламом»: фантиками, трамвайными билетами, старыми фотографиями, квитанциями, обрывками писем и записок. В этом есть у нас различие: большинство моих самодельных книг всё-таки другие, только одна есть похожая…

Но главное наше различие в том, что моим книгам присуща некоторая «неряшливость» (без которой я не мыслю «живости») а Верины книги и инсталляции – это, так сказать, «рафинированная отчётливость» (её книги даже брать без перчаток боязно) – это то, что я называю «иксóвостью» и что, как мне думается, повелось в современном русском искусстве с концептуализма…

И действительно – на вернисаж пришёл Андрей Монастырский. Других я не знаю, но и вся публика выглядела рафинированной и её было немного – т.е. «избранная публика»… Я встретил там Георга Витте – немецкого коллекционера и исследователя самиздата и book-art’а, с которым не виделся лет пятнадцать. Поговорили...

Сама экспозиция (в небольшой комнате – метров десять квадратных) была настолько аскетично-отчётливо-аккуратной, что выглядела на удивление скучной. Захотеть «присвоить» что-либо из неё было бы просто дико. И я думаю, так чувствовали все. В прихожей на стене рядом с текстами Вериных рассказов о выставленных предметах (кстати, весьма неплохими) висел бланк договора об этом самом «отчуждении прав на воспоминание». Зачем он там висел? Мне кажется, его нельзя было воспринять всерьёз – все смотрели на него как на часть экспозиции, этакий концептуальный ход… Надо будет потом спросить у Веры, присвоил ли всё-таки, в конечном итоге, хоть что-нибудь, хоть один человек. (При мне – никто ничего). Но если так ничего никто и не присвоил, значит, акция не удалась? Так что ли? Или нет? Или выставка с самого начала была так рассчитана и направлена – не на всерьёз-реальное желание-намерение-действие «присвоения», а только на «обозначение возможности» такового? Если так, то это получается как-то совсем уныло… Осталось от этого какое-то недоумение.

Мой позапрошлый пост, названный "Упокой, Госоподи, души усопших рабов Твоих",
не породил никакой дискуссии.

И это странно, потому что тема, затронутая в нём,
- об отношениях искусства с "настоящим действием" -
представляется мне не только очень интересной и важной,
но и практически ещё не изученной.

Я "думаю" на эту тему давно. Новых "мыслей" пока что нет.
Но в качестве развития темы я представлю сейчас рассказ, написанный прошлым летом. -

 

ПЕРФОРМАНС  ПРЕД  ЛИЦОМ  ГОСПОДА

(«Сошествие во ад»)

     Пришла женщина, которая неправильно употребляла слова. Она сказала:

     - У вас есть реставрированные иконы? Сколько они стоят?

     - Есть, - сказал я. – Стоят по-разному. Какая вас интересует?

     - Вот эта Богоматерь. Сколько стоит? – она показала в витрине на самую облупленную, деревенскую, плохого письма.

     Я удивился.

     - Эта икона не реставрировалась. Реставрированные вот – рядом.

     - Ну, я неправильно сказала. Но она тоже древняя?

     - Начала ХХ века, по-видимому.

     - Сколько она стоит?

     Я открыл витрину, вынул икону и посмотрел наклейку на задней стороне.

     - Три тысячи.

     - Спасибо… Я, наверное, вас затрудняю?

     - Нисколько.

     - А вон там наверху… Они окованные?

     - Спаситель и Николай Угодник в окладах. Оклады, конечно, не кованые. Просто штамповка, довольно грубая.

     - Можете посмотреть?

     - Цену?

     - Да.

     Пока я пододвигал табуретку, влезал на неё и снимал иконы с верхней полки, женщина говорила, вздыхая:

     - Много настроили церквей новых, а всё равно сердце тянется к старому… Вашей церкви несколько веков, наверное…

     - Двести лет…

     Слабость искусства в том, что ему приходится себя показывать, выставлять. - Что значит «приходится»? Искусство в этом только и состоит. Без того оно было бы не искусство, а что-то другое. Всё что угодно, просто «жизнь»… Поэтому искусство – очень слабое действие. Возьмём, например, Авдея Тер-Оганяна. Всем известно, что он рубил иконы в Манеже на «Арт-Москве». Правда, то были не «настоящие» иконы, а изделия Софринского комбината – репродукции, наклеенные на картон. Но в уголовном деле, которое на Авдея завели, было строго и недвусмысленно прописано: «эти объекты предназначались для православной молитвы, а потому, независимо от их материала и исполнения, действия художника Тер-Оганяна в глазах православных верующих являются кощунством, оскорблением святыни». – Но, по моему разумению, дело заключается совсем не в этом. Вопрос о кощунстве Авдея решается очень просто. Проделаем мысленный эксперимент. Зададимся вопросом: а рубил ли бы он эти иконы у себя дома? или на даче в каком-нибудь сарае? – Разумеется, нет! Зачем это ему могло бы быть нужно? – А не нужно, так значит никакой он не кощунник, а просто художник, художничишка… Вот так получается… Можно даже проделать мысленный эксперимент ещё более вольный. – Допустим, это происходило бы во времена Инквизиции. Авдей, запершись в деревенском сарае, с ожесточением рубил бы там иконы, а я, подглядев за ним в щёлку, пошёл бы и донёс. Понятно, что его тотчас бы сожгли на костре. А здесь что? – какое-то сомнительное, жалкое уголовное дело, от которого он легко уехал в Чехию и живёт там героем. Скажете: публичность действия, его «позиционирование в экспозиционном пространстве» послужило ему щитом со штампом: «Дозволено: искусство». Но оно же, это масло эксмасляное, послужило и тому, что перформанс Авдея вышел жидким, созерцательным (или предлагающим себя для созерцания), то есть вообще никаким, по сути.

     Пришла странная женщина, которая неправильно употребляла слова. Я показал ей все старые иконы, стоявшие в витринах… верней, не все, а только не отреставрированные – она именно их хотела знать цену, - и она выбрала наконец самую дешёвую: Спасителя с невыразительным, каким-то расплывчатым ликом, в грубой штампованной ризе.

     - Эта мне по деньгам подходит, - объяснила она серьёзно и достала из сумочки две с половиной тысячи.

     Я начал искать пакет, чтобы упаковать икону.

     - И ещё вы мне дайте свечку, я хочу зажечь. Есть у вас икона Всех Святых?

     - Вон там слева, видите? У дальнего окна.

     - Да, вижу, - она взяла свечку и пошла по храму, вздыхая и бормоча: «Ох, грешница я! Господи, какая же я грешница!» Мне даже показалось, что она всхлипнула несколько раз.

     Минуты через две вернулась, взяла пакет с иконой и направилась было к двери, но остановилась.

     - А ещё вы мне скажите: у вас есть на подворье… ну, это самое… ну, вы знаете, что…

     Секунду я думал, потом понял.

     - Как выйдете, слева там пройдите мимо колокольни… по дорожке… там увидите…

     Я остался один в пустом храме. Прошло полчаса. Я сидел за свечным ящиком и листал громадную книгу – «Поэзия узников ГУЛАГа», то и дело задрёмывая над нею.

     Снаружи прошёл сильный, но короткий дождь, погремел гром, и опять солнце засияло. «Выйти, посидеть на солнышке», - подумал я, встряхиваясь.

     Единственная во всём храме свечка – перед иконой Всех Святых – почти догорела, и я пошёл туда, чтобы снять огарок с подсвечника…

     И вот, когда я тушил свечку, зажжённую женщиной, которая назвала церковный двор «подворьем», меня пронзила удивительная и страшная мысль.

     Повторяя себе: «да нет, вряд ли… фантастика», - и однако же с какой-то внутренней уверенностью - я быстро вышел из храма, обогнул колокольню и приблизился к дощатой уборной в дальнем углу двора. Открыл дверь в женское отделение и заглянул в очко… Действительно, икона была там, как я и думал. Правда, упала она не плашмя, а наклонно – углом воткнувшись в коричневую вязкую жижу. Солнечный луч, проникший в яму откуда-то сзади и сбоку, ярко блестел на ризе. Пакета нигде не было. Пакет она, значит, с собой унесла… Вот оно как, значит…

     Яма глубокая – метра полтора. Как же быть? Какими-нибудь длинными палками попробовать её подцепить и выудить оттуда… – Во дворе под навесом, где всякий хлам, я нашёл подходящей длины железную трубу и ещё обломок вагонки. Их концами мне удалось прихватить икону и потянуть вверх, но потом пришлось перехватывать руками ниже, и в этот момент концы разошлись – икона выскользнула. Теперь она упала всё-таки плашмя, но хорошо хоть вверх ризой… Нет, так не пойдёт. Я задумался. –

     Граблями её можно было бы хорошо подцепить: пристроить на граблях и тянуть. Но у граблей короткая ручка… Всё-таки, это, наверное, самое удобное… Открыл сарай с садовым инструментом, выбрал грабли и вернулся в сортир. Постелил газеты, встал на них коленями и нагнулся над очком, глубоко свесив туда правую руку с граблями. Достал. Хорошо, очко широкое. Левой рукой я мог, держа трубу, загонять ею икону на грабли и придерживать…

     Кое-как – с третьей или четвёртой попытки – мне удалось. Икона твёрдо стояла на граблях, я стал поднимать… - и вот наконец вытащил я её! Какое счастье!

     Газетами  взял и понёс – сначала мыть из шланга в саду… Спиртом, спиртом надо бы её – но где взять спирт? бежать в Жуковский и искать в аптеках брынцаловский? Да не найдёшь, я здесь плохо знаю… Понёс в церковный домик – тщательно мыть на кухне хозяйственным мылом.

     Особенно доску с задней стороны – долго тёр. Потом насухо вытер чистой тряпкой и долго, настороженно обнюхивал со всех сторон… Нет, вроде, не пахнет… Совсем не пахнет…

     Всё это заняло в общей сложности минут сорок.

     Калитку на двор я предварительно запер, чтобы никто не мог зайти. Да никто, похоже, и не пытался. – Безлюдье, жара. Деревня дремлет. Ласточки шныряют высоко в небе вокруг храма. Собаки лежат в тени от колокольни. Лужи после ливня почти высохли…

     В храме я ещё омыл икону слегка из бака со святой водой, окончательно вытер. А лик и руки Спасителя – в прорезях ризы – протёр тряпочкой, смоченной в лампадном масле…

     Наконец поставил на место в витрину.

     Две с половиной тысячи записал в пожертвования…

     Вот и всё.

     Я с удивлением огляделся. – Всё так, словно ничего и не было. И эта женщина как будто не приходила…

     Нет, приходила, понятное дело. Не видение же это было.

     Но она просто ушла.

     Её перформанс не состоялся.

     …Или он всё-таки состоялся – пред лицом Господа?...

     Или я теперь всё это описываю для того как раз, чтобы вынести её перформанс из священной пустоты - «на публику», «на обозрение»? - Придавая ему (теперь) статус «произведения искусства»,  я смазываю, затушёвываю его смысл, стараюсь как-то ослабить его потрясающую силу. Так, что ли?... Нейтрализую кое-как пред Богом его разрушительную мощь, уравнивая с невинными манипуляциями Авдея…

Одному студенту, сдававшему физику, попался вопрос по специальной теории относительности. Чего-то такое, типа, про световой конус. Ну, он рассказал, как смог.

     Тогда профессор спросил его:

     - А чему равняется скорость света?

     - Триста тысяч километров в секунду, - сказал студент.

     - Странно, - удивился профессор. – Километры и секунды – это чисто человеческие единицы. Они, как вы понимаете, связаны с радиусом Земли и скоростью её вращения. А скорость света одна для всей Вселенной. И она равна вот прямо такому круглому числу этих единиц? Или в этом также выражается антропный принцип? Как вы считаете?

     - Нет, - сказал студент. – Антропный принцип здесь не при чём. И вообще, я в него не очень верю, знаете ли. Просто я назвал приблизительное значение скорости света.

     - А насколько приблизительное?

     - Не знаю, честно говоря… Однако для специальной теории относительности точное значение скорости света не имеет значения. Важно, что это константа… Наверное, в километрах и секундах она выражается какой-то десятичной дробью, может быть, довольно длинной, - не знаю.

     - А как вы думаете, - спросил профессор, - может эта дробь быть бесконечной периодической?

     - Может, - сказал студент.

     - А иррациональным числом?

     Студент заколебался. Потом пожал плечами:

     - А почему нет?

     Профессор кивнул:

     - Я тоже не знаю, почему нет…

     Он вдруг наморщил лоб и состроил некую скептическую гримасу:

     - Кстати, а кто вообще сказал, что скорость света – константа?

     - Максвелл, наверное, - отозвался студент вяло. – Кто ж ещё.

     - А почему он так решил?

     - Ну – как? – по-моему, это естественное предположение. Скорость распространения электромагнитной волны в вакууме… Не наблюдал, стало быть, чтобы эта волна распространялась с ускорением (положительным или отрицательным).

     - Не наблюдал?? А что он вообще мог наблюдать?...

     - Нет, погодите. Не так. – Мы привыкли рассуждать, что, если что-то ускоряется, значит есть какая-то сила, которая действует на какую-то массу. А у фотона масса ноль. Так какая же сила его может ускорить? Получается, что и ускорение всегда ноль.

     - Резонно… И всё же… Требуется эксперимент. Много экспериментов. Нельзя же вот так полагаться на привычные рассуждения… А сколько раз измерялась скорость света за всю историю европейской науки? А? как вы думаете?

     - Не знаю. Раз десяток, наверное. С середины XIX  века… Вряд ли больше…

     - Ну да. И всего-то на протяжение 150 лет! А с какой точностью?

     - Ну, с разной, конечно. Сначала с не очень большой. Сейчас точнее. До восьмого, кажется, знака, я слышал. Или до двенадцатого – не помню.

     - Прекрасно! А если она в двадцатом знаке изменяется на единицу в год? Как это могли заметить? Никак!

     Тут студент нахмурился.

     - Где изменяется? – спросил он.

     - Что – где? – не понял профессор. – Я же сказал: в двадцатом знаке.

     - Нет, в смысле – в какой области? Тут у нас или во всей Вселенной?

     - Во Вселенной, естественно, раз это универсальная величина.

     - А вот этого быть не может! – заявил студент. – Не может она согласованно меняться во всех областях Вселенной, потому что в этих областях не существует универсального «сейчас».

     - Ага. Это вам Эйнштейн внушил. А он строит этот вывод именно из предположения, что скорость света везде константа.

     У студента начало что-то путаться в мозгах.

     - Хорошо, - сказал он. – Что вы предлагаете?

     - Я предлагаю рассмотреть вопрос… ладно, не будем брать другие области… пусть здесь, у нас, где производится эксперимент, скорость света изменяется – возрастает или убывает – медленно со временем… но за миллионы лет всё-таки значительно. Что из этого могло бы следовать?

     Студент помолчал, прикидывая.

     - Да в принципе, наверное, то же самое, - сказал он. – Просто световой конус был бы в этом случае не конус, а этакий колокол. Если скорость света монотонно убывает, колокол имел бы выпуклую форму. Если возрастает – то вогнутую внутрь.

     - А вы думаете, она возрастает (или убывает) монотонно?

     - Если мы будем исходить, - сказал студент жёстко, - будем исходить из нашего привычного представления о Боге-Творце, то мы должны предположить, что скорость света меняется по плавно дифференцируемой кривой. Не будет же она сказать туда-сюда за счёт каких-то случайностей…

     - Да… Но… А если она – синусоида? Допустим, с большой частотой и маленькой амплитудой? Такая вот быстрая, незаметная осцилляция около среднего значения…

     - Да? – удивился студент. – А зачем это?

     - Зачем – вы говорите?... Не знаю… Но мало ли…

     Оба надолго задумались.

     Однако ни к какому результату не пришли и ничего интересного больше не сказали.

Сегодня я снова  - в церкви, где я дежурю, - записал на год «за упокой» двух главных героев (даже не «героев», а субъектов) моих readymade-романов – Василия Радзевича и Муру Пшенишняк (Марию).

Годовое поминание (т.е. ежедневное в течение года) стоит в нашем храме 200 рублей (за одно имя). Это совсем не дорого, но обычно у меня нет даже таких небольших денег – поэтому Радзевич и Мура не поминались у меня, кажется, с прошлой осени…

Понятно, что в церковные синодики можно записывать лишь крещёных, но мне также понятно, что оба они были крещёными: оба родились до революции, причём, в крестьянских семьях. И хотя потом они были атеистами, всё же Радзевич в начале века учился в бурсе, а Мура в одном письме вспоминает, как она с удовольствием пела в церковном хоре, когда была девочкой…

Другой вопрос – зачем я записываю их в синодик и что это означает (для меня и вообще)? Мне скажут: «Это опять художественный жест. Тем более - раз ты о нём ещё и в жж пишешь!» - «Нет, - скажу я, - это не совсем «жест» и не такой уж он «художественный». В каком-то смысле (в большей своей части) это настоящее действие». - В каком? В том же смысле, что, мол, и readymades – настоящие тексты? – Нет, дело не только в этом, а ещё в чём-то. В чём – не могу уловить, и, тем не менее, чувствую, что, записывая их в синодик, я делаю правильно, делаю так,  как надо. А в жж пишу – потому, что я об этом думаю, просто мне это интересно.

«Тогда, - скажут, - для тебя здесь поле некоего эксперимента – т.е. в области пограничной между «художественностью» и «жизнью» - Снова не совсем верно… Хотя, конечно, действовать в таком «поле» - это мечта любого художника… (А может, и не любого – я сейчас подумал…)

     Смерть Солженицына пробудила во мне кое-какие размышления о моём прошлом.

     Во Вторую школу я поступил в 1966 году – в девятый класс. Наверное, на следующий год, когда уже были десятиклассниками, мы ездили в поход – несколько мальчиков из нашего класса. Только не помню, осенью это было или весной. Наверное, всё же осенью – в сентябре или начале октября. Мы ехали куда-то на электричке – по Белорусской, по-моему, дороге. Кто ехал? – Скорей всего, это были Юра Давыдов, Володя Макаров, Серёжа Угаров, Серёжа Илларионов… Илларионов был точно. Потому что потом, когда начался спор у костра, он больше всех поразил меня развитостью своих политических суждений. Он сказал, что у него отец – член ЦК. Может быть, тогда я и узнал об этом впервые… А Макаров был из кагебэшной семьи, тоже, как я понимаю, высокопоставленной…

     И вот мы едем в электричке с рюкзаками, вышли в тамбур курить и познакомились с двумя девочками, кажется, из Одинцова, очень весёлыми. Они были совсем не прочь поболтать, покурить, а может быть даже и поехать с  нами в лес. Одна из них стояла рядом со мной и явно, открыто ко мне льнула. Взволновала меня. Я положил ей руку на талию, и она прижалась ко мне бедром[1]… Потом вернулись в вагон, и они с нами. И эта сладенькая поместилась у меня на коленях – так это вдруг стало само собой разуметься. При этом – что меня больше всего возбуждало - мы с ней действовали безмолвно, а разговор был общим, кто-то что-то говорил, смеялись, возможно, рассказывали какие-то анекдоты. Вторая девочка никого из моих друзей не выбрала, и мне казалось, что они завидуют мне. А может, они вовсе и не завидовали, только удивлялись. Когда девочки опять пошли курить, мы не сразу пошли с ними, а задержались в вагоне, чтобы обсудить вопрос – брать их с собой в лес или не брать. Я хотел их брать, конечно, но воздерживался в обсуждении, понимая, что мой голос каким-то образом не считается. Или я всё-таки сказал: «а почему нет?» - и мне возразили небрежно, что они какие-то слишком липкие и, может быть, «грязные», т.е. мало ли, дескать, что. На том и порешили быстро: мужская компания остаётся мужской. Девочки потом спросили: «ну, мы едем дальше?» - «да нет, мы сами» - «ну, тогда пока», - беззаботно, без сожаления – и вышли в своём Одинцово.

      И когда мы пришли в лес и расположились, то оказалось, что вся эта поездка была затеяна, вроде бы, именно с той целью, чтобы сидеть у костра и без конца говорить о политике. Таковы были нравы Второй школы. А я об этом – не то чтобы не догадывался, но оказался почему-то совсем не «в теме» (как теперь говорят). Не помню, было ли у нас спиртное. Скорей всего, было, но не водка, а сухое вино. Этого нам было достаточно. Друзья говорили, горячились, а я сидел и ничего сказать не мог. Мне было страшно неловко. Мало того, что я чувствовал себя чужим (а я и был чужим), но ещё и каким-то неполноценным: мне так сильно хотелось быть с ними в этом споре, но я решительно не умел этого сделать – сказать мне было нечего… Разумеется, в споре упоминался и Солженицын. Думаю, что к тому времени я прочитал уже «Раковый корпус» и «В первом кругу» - дома брал тайком у родителей (они доставали у знакомых имковские издания, читали и прятали, чтобы детям не попались, а я научился находить эти тайники и читал днём, когда они были на работе). Даже если это не так и я прочёл эти романы позже, на следующий год, то уж «Один-то день Ивана Денисовича» я заведомо читал – ещё в седьмом, а может даже в шестом классе. Т.е. у меня и было, может быть, что сказать, но абсолютно не было навыка вести такие беседы. Они же, заводя друг друга и возбуждаясь, всё больше упивались спором, упивались реальным ощущением того, какие они взрослые, серьёзные, умные… А я – моё молчание всё «возрастало», потому что это понятно: чем дольше сидишь таким образом молча, тем всё невозможнее становится что-то сказать…

     Второй эпизод относится к 73 или 74 году. Я уже был женат. Двоюродная сестра моей жены выходила замуж в Козельске, и я поехал на свадьбу. А жена, вроде бы, осталась дома, но почему, я не помню… Дело происходило зимой, но стояла оттепель, снег таял…  Невеста училась в одном из калужских вузов, и большинство молодёжи на свадьбе были её однокурсники. Там была одна девочка – Алёнка, очень красивая, да уже и не девочка, а замужняя. И муж отсутствовал…

     Этот эпизод я могу восстановить более уверенно, чем первый, потому что я его описал в одном из ранних рассказов – наверное, по свежему впечатлению - и рукопись сохранилась. Однако рассказ очень плохой – он не годится даже на то, чтобы брать из него цитаты. Только совокупность фактов он даёт и кое-какие настроения.

     Мы с Алёнкой танцевали, потом выходили на тёмное крыльцо – курили, целовались и обнимались. «Почему твой муж отпускает тебя одну, такую красивую?» - Она смеялась, не отвечая. «Он, наверное, старше тебя?» - «Ага». – «Намного?» - «Не скажу. Зачем тебе?» - «Он, наверное, преподаватель вашего вуза. Точно? Я отгадал?» - «Отгадал! умник!» - смеётся и прижимается (а может быть, специально согласилась, чтобы так пылко прижаться)… Вообще-то, мы были довольно пьяны…

     Потом нам этого показалось мало, мы по тающему снегу пробрались за дом, на огород, и залезли в пустую, тёмную баню. Там я восторгался её грудью, и она с удовольствием давала трогать, но только через кофточку, потому что было холодно. Из-за этого холода и сырости мы не могли там долго сидеть и принуждены были пару раз возвращаться в дом, к общему веселью (а ещё она, конечно, боялась, что заметят наше отсутствие). И всё же этот флирт, возможно, пошёл бы ещё дальше, если б я в какой-то момент не бросил Алёнку. А произошло это из-за того, что у меня вдруг завязался политический разговор с одним из гостей – Саша его звали. Тоже, видимо, курили на крыльце. Он выразил какое-то недовольство строем, я горячо поддержал. И понеслось. –

     «Нет, но всюду же сплошная ложь. Все это знают. И все говорят не то, что думают!» - «Не скажи! Я думаю, что многие вообще ничего не думают. Поэтому им всё равно, ложь или не ложь», - (это я). «Правильно: не думают - потому что их отучили думать! Всем забили головы пропагандой. А настоящих фактов и мыслей взять негде. Людей нету, с кем поговорить!» - «Люди-то есть, только их стараются изолировать от общества». – «Ну да. У нас в Советском Союзе, как говорится, тюрем нет, но есть психиатрические больницы…» - «Тюрьмы тоже есть… Или вот взять Солженицына…» - «Нет, ты возьми не Солженицына, ты возьми того рабочего, который о нём в газете пишет! Что он знает о Солженицыне? Знает то, что ему сказали в парткоме…» - «Да за него просто всё написали. Вызвали в партком и велели подписаться…» -

     И т.д. – Мы с Сашей очень нравились друг другу и могли бы наслаждаться друг другом ещё долго. Но в разговор вступил какой-то Серёжа, курсант авиационного училища, и, подлаживаясь к нам, тоже стал кого-то ругать, приводя случаи из жизни, но всё это выходило у него как-то по мелочам, – вскоре общее, так сказать, «гражданское» звучание темы снизилось и распылилось. Постепенно мне стало скучно… Время было далеко за полночь, и даже выпить больше не хотелось. Алёнка куда-то исчезла. Вероятно, она с другими подругами невесты пошла ночевать в соседний дом…

     Теперь я разговариваю «на социальные темы» с восьмидесятилетним стариком (на днях). Я очень хорошо умею разговаривать так, чтобы нам обоим это было приятно. Я опытный постмодернист. Я чувствую все нюансы убеждений моего собеседника, я легко вхожу в закоулки его жизненного опыта. Мы получаем спокойное, заслуженное удовольствие – вечером, перед сном, перед включённым телевизором… Но то, что я говорю, и то, что говорит он, мне как-то, на самом деле, безразлично. Т.е. глубоко безразлично – в самом что ни на есть экзистенциальном смысле. Причём, мне даже и не жаль, что мне безразлично… Эрос и дискурс окончательно разделились.

Каждый вечер в течение примерно пятнадцати минут (обычно это бывает перед самым сном) я предаюсь глубочайшим размышлениям о поэзии. Я задумываюсь (чаще всего я специально заставляю себя задуматься) о том, что такое есть поэзия  применительно ко мне самому, как она там существует во мне и какой ей следует быть, т.е. как её там воспитать, сформировать, а затем – как заставить оттуда (из меня) явиться на свет Божий.

     Эти размышления вполне расплывчаты, аморфны, неконструктивны. Можно их назвать, наверное, медитациями. В подавляющем большинстве случаев они никуда не ведут и ни к чему не приводят. И я засыпаю. Изредка результатом их являются две-три стихотворные строчки, набросанные в порядке эксперимента, после которых я опять же засыпаю – а утром, глядя на них, не могу вспомнить, в чём, собственно, была такая особенная изюминка, найденная, казалось, при вчерашних бескрылых блужданиях.

     И я выбрасываю эти строки, справедливо полагая, что если б я действительно нащупал нечто, я бы не заснул, а, возбудившись, продолжал бы писать (хоть до утра), пока не воплотил бы явившийся мне образ достаточно отчётливо…

     Но – второе и, может быть, более важное – эти «размышления» присутствуют во мне и в течение всего бодрственного дня, но только в «фоновом», так сказать, плане, т.е. более подспудно, чем в напрягаемые последние 15 минут. Я не могу сказать, было ли это так же в мои ранние годы. Я плохо помню. Кажется, было, но (кажется) как-то по-другому. Когда это началось в том виде, как происходит сейчас, - тоже не могу ясно припомнить…

В понедельник 23 июня приедет Аркадий Бартов из Питера и будет выступать в Зверевском центре.

Привезёт новую книгу, которая называется «Жизнь как она есть» (изд-во «Геликон Плюс»).

Это избранное за много лет.

Всем советую придти на вечер (в 19 часов).

Книги Бартова – большая редкость. Он пишет мне, что выпустил 10 книг, но я этих книг не видал и не знаю, где они. Знаю только одну – тоже большое Избранное, выпущенную году в 97-м тиражом 500 экземпляров…

В новую книгу вошли такие старые бартовские шедевры как

«Кое-что о Мухине»

«Блондинка в розовом, брюнетка в голубом» (печатался в журнале «Эпсилон-салон»)  

«Пожар в сельском клубе» (тоже был в «Эпс.салоне»)

«Сто новелл об одном короле» (тоже в «Эпс.с.»)

(к большому моему огорчению, в книгу не вошёл текст «Мухин и Коромыслов» (тоже из цикла «Мухиниада») – тончайшая лирическая вещь (невозможно даже поверить, что так можно МОДЕЛИРОВАТЬ лирику; если это моделирование (как и всё у Бартова), то какое-то иррациональное, алхимическое…))

а также в книге имеются шедевры более поздних времён (после 2000 года):

«Записки графа де Монтолона» (печатался Светой в журнале Клуба литературного перформанса)

и клип-роман «Жизнь как она есть» (в журнале КЛП печатались фрагменты)

Бартов издавна принадлежит к числу моих любимейших писателей-концептуалистов (вместе в Львом Рубинштейном). Собственно, я считаю его тексты поэтическими. Это стихи, то есть даже поэмы (комбинаторные), но только составленные из крупных «прозаических» блоков.

Бартов одинок – подобных ему в русской литературе нет и не было (и в других литературах что-то мне не попадалось похожего)…

Я хотел написать кое-что о Венецианском карнавале. А потом думаю: что толку писать? – всё равно карнавала, в настоящем смысле, уже давно нет: после Ренессанса всё обуржуазилось, стало «приличным». Брань и осмеяние утратили свою созидательную силу. Эрос превращён в «порнографию» и выселен в специально отведённую для него резервацию. «Верх» и «низ» в культуре утвердились, словно в птоломеевой картине мира. И что осталось от карнавала? – одни «наряды», больше ничего…

Поэтому я лучше напишу о Литературном карнавале – о том, как он проводился «Клубом литературного перформанса» в 1997 году, в Чеховской библиотеке. Мне как раз попались записи, относящиеся к этой акции. Почему бы их не опубликовать? – Одна из многих страниц литературно-тусовочной жизни 90-х годов, рассеянно перелистнутая (кем?) без какого-либо видимого следа и без памяти…

Итак. Во-первых, афиша. -

Жрецы Великой Русской Литературы!

Вы удушены равнодушно-ритуально-комплиментарной атмосферой, созданной вами самими. Даже те, кто к этому привык и чувствует себя комфортно, найдут для себя несомненную пользу в очистительном шквале

ЛИТЕРАТУРНОГО  КАРНАВАЛА

или критического шабаша,

который произойдёт в Сатурналии 1997 года

с участием:

Николая Байтова

Олега Дарка

Владимира Тучкова

Леонида Костюкова

Вячеслава Курицына

Дмитрия Кузьмина

Владислава Кулакова

Ильи Кукулина

и других литературных куклуксклановцев.

     В контексте этого антипраздника вам будут предоставлены широкие пространства для скандалов, взаимных оскорблений, оплеваний, заушений, зуботычин и прочего мордобития. Если у вас нет слов, жрецы литературы, то принесите хотя бы тухлые яйца, гнилые яблоки или помидоры – чтобы швырнуть этими предметами в своё самое святое (или даже не самое и не святое, а хотя бы сколько-нибудь симпатичное), - потом весь остальной год, до следующих Сатурналий, вы сможете со спокойной, умиротворённой душой поклоняться, кадить, льстить (выбирайте что хотите) своим уважаемым кумирам.

Далее следуют ругательства, которые я написал заранее в качестве приветствий конкретным (наиболее любимым мною) литераторам. Я их заготовил с запасом. Не все из адресатов пришли на карнавал. Я прочитал только те, которые относились к присутствующим. Какие именно, я сейчас не помню. Поэтому публикую все. –

Всеволод Некрасов. Вздорный, капризный, сварливый старик. Занимается своими бирюльками. Его не то что публиковать, его и читать страшно: прочтёшь что-нибудь не так – потом хлопот не оберёшься во всю оставшуюся жизнь.

Генрих Сапгир. Довольный сидит Мэтром стал. А что у него за стихи? – сплошь искусственные, одна синтетика. Их читать так же противно, как  носить эластичные носки.

Д.А.Пригов.  Со своей улыбочкой Джоконды… Всем известно: чем женщина глупее, тем у неё более загадочный вид.

Лев Рубинштейн. Безвкусен в своём однообразии… Своим планомерным (а точней – бесплановым) долблением наших мозгов он напоминает систему советских идеологических лозунгов – в большей степени, чем западную систему рекламы:  там хоть иногда проглянет что-то неожиданно яркое, а тут одна пуританская серость, взятая за принцип – не то чтобы из принципа, а просто от внутреннего убожества.

Олег Дарк. Вон сидит мой лучший друг в кавычках – Олег Дарк, мрачный ханурик, который в литературе только и умеет, что пить водку со своим дружком Яркевичем, такой же угрюмой бездарностью, как он сам. Они сидят в ресторане ЦДЛ – там больше никого нет, потому что никто туда давно не ходит, а они сидят и воображают, что они одни остались – самые главные фигуры в русской литературе.

Света Литвак. Всем известно, что Светины стихи страшно жеманны… Либо там эпатаж у неё идёт – столь же неуклюжий, как и жеманство. Но легко понять, что в любом случае она этим прикрывает свою полную неспособность испытывать какое-либо лирическое чувство – вообще абсолютное невладение лирическим, так сказать, предметом.

Юлия Скородумова. Юлины стихи пусты и трескучи. Они похожи на болтовню попугая, не понимающего смысла фраз, которые он повторяет. Иногда в произносимых им комбинациях проскальзывает нечто забавное, однако понятно, что это чистая случайность, да и происходит довольно редко.

Игорь Лёвшин. Ему очень приятно воображать, что у него проза этакая снобистская, элитарная. Но ведь это очень дешёвая позиция, встречавшаяся в литературе сотни раз. Потому что это – первая и тривиальнейшая мысль из всех, какие могут придти в голову литератору, которого никто не читает. И ничего снобистского в такой позе, понятное дело, быть не может.

Иван Ахметьев. Его стихи может быть и были бы хороши, если б кретинизм в них появлялся в результате решения какой-нибудь художественной задачи. А так, когда он является собственным свойством автора, он ничего, кроме сожаления, вызвать не может.

Павел Митюшёв. Его «Белая книга» донельзя глупа и тривиальна. В ней не видно даже остроумия, которое она, вероятно, силится изобразить. Вообще же, все книги «Белой Библиотеки» - вымучены, надуманы и притянуты за уши одна к другой. Весь проект – совершенно механический. Он не имеет внутренней сути, порождающей его как форму, а нужен автору только в качестве позы – якобы оригинальной.

Пётр Капкин. Пустейший тип. Он из тех, кто только и умеет создавать легенду, будто он что-то пишет. Эта легенда – мыльный пузырь. И книга его, изданная Имой-Пресс, - лучшее тому свидетельство. Её и прочесть толком нельзя, потому что там и читать нечего.

Тимур Кибиров. Его стихи чрезвычайно длинны и занудны. Дочитать до конца ни одно из них невозможно. Это какой-то поэтический понос, т.е. процесс интересный, может быть, самому автору, но наводящий невыносимую скуку на его вынужденных свидетелей.

Владимир Тучков. Меня, собственно говоря, коробит его деланное панибратство с Толстым, с Пушкиным, с Лермонтовым и вообще с классической русской литературой – вплоть до Розанова. Да ещё пусть бы это было панибратство дерзостное, безоглядное, - а то ведь у него получается всё как-то исподтишка, тихой сапой, - какое-то подхихикивание.

Александр Левин. Скользкий тип. Ловкий комбинатор, которому при помощи манипуляций с общеизвестными предметами удаётся пока худо-бедно прикрыть собственную пустоту. Однако набор этих манипуляций у него ограничен, а пустота растёт и уже виднеется сквозь прорехи.

Игорь Иртенев. Его поэзия обращает на себя внимание каким-то совершенно мёртвым остроумием, которое может сойти за остроумие лишь на фоне нашей грубости, при том, что мы не только утратили культуру смеха, но и почти совсем разучились смеяться. Впрочем, Иртенев может напомнить нам Гоголя, так сказать, от противного: сквозь видимые миру слёзы он старается показать какой-то никому не видимый смех.

Михаил Нилин. Он думает, что тайком издевается над нами, выдавая за стихи любые первые попавшиеся комбинации слов. Однако эта игра никого обмануть, конечно, не может – никто его поэтом не считает. И его имэдж – этакого скрытого, потаённого литератора – работает вхолостую, исключительно сам на себя.

Владимир Строчков. Один из самых тяжеловесных поэтов, каких я знаю. Он давит на мозги с такой силой, словно пытается выдавить, изгнать оттуда все находящиеся там предметы и весь объём заполнить одним собой. Этому служит и его юмор, который, вследствие своей агрессивности и тотальности, совсем не способен развеселить, а, напротив, лишь угнетает.

Игорь Сид. Я не знаю более идиотской культурологической концепции, чем эта пресловутая «геопоэтика», с которой Сид носится, высунув язык, вот уже три года. Она настолько бессодержательна, что, можно подумать, в ней вовсе нет иного содержания, кроме саморекламы.

Дмитрий Авалиани. По тому, как он завалил нас выше головы своими неубочитаемыми листовертнями, можно предполагать, что у него отсутствует элементарное чувство меры. А ведь оно необходимо любому деятелю искусства, если он не хочет, чтобы у его почитателей началось несварение желудков и они его возненавидели. Тем более это нужно учитывать тому, кто берётся нас пичкать такой искусственной пищей.

Герман Лукомников. Он носится со своим Бонифацием, как дурак с писаной торбой. Не мог ничего придумать поинтересней, чем мировая грусть по всякому поводу и без повода. Да понятно, что мировая грусть – это как идеологический контроль какой-нибудь зверской партии: тут уж, понятно, не до литературы.

Общее приветствие и поздравление всем присутствующим литераторам  (в особенности поэтам, в особенности лирическим).

Остолопы! Всем вам давно известно, что смыслом жизни и главной целью  всякого человека является  ОСТАНОВКА  ВНУТРЕННЕГО  МОНОЛОГА.

Спрашивается: способствует ли литература решению этой задачи? –

Нет. Абсолютно. Напротив: литература (в особенности поэзия, в особенности лирическая) направлена именно на поддержание внутреннего монолога, как в авторе, так и в читателе.

     Из этого набора ругательных приветствий можно видеть, насколько беспомощны и неуклюжи попытки современного сознания воспроизвести карнавальное мироощущение. Что можно посоветовать? Читать Достоевского? – едва ли это поможет… Надо, наверное, ходить чаще в цирк и внимательно изучать клоунаду – там, может быть, только и сохранились ещё какие-то далёкие отголоски…

А ещё вот что. – После первого Литературного Карнавала прошло десять лет. Некоторые за это время умерли… Не «некоторые», а из двадцати трое… Иные стали писать по-другому (или действовать, или жить). А на месте трёх умерших появилось новых тридцать…

И что? какой из этого вывод?

Не знаю…